Светлана Ярошенко

Бедность в режиме гендерного исключения

Что такое  бедность в постсоветской России, как и почему бедность становится социальной проблемой, какую роль играют в ее воспроизводстве социальный пол (гендер) и исключение, выстроенное по этому основанию, и почему эта связь неочевидна и отрицается? Начну с утверждения, что представления о мужественности и женственности корректируют взаимное влияние на материальное благополучие сразу нескольких факторов, в частности, экономического класса и гражданского статуса. Действующая социальная политика и практическое действие (защитная реакция) населения создают  особые «правила игры» – устойчивые социальные практики реализации имеющихся возможностей, которые становятся институциональными фильтрами в определении "достойных помощи".

Бедность и исключения

Прежде чем описывать особенности бедности в современной России, следует дать определения «бедности» и «исключения», а также обозначить их связь. 

Бедность – это состояние человека, социальной группы, страны, характеризующееся отсутствием или недостатком ресурсов, необходимых для поддержания общепринятых условий жизни. В научной практике чаще используют понятия относительной и абсолютной бедности. Абсолютная бедность предполагает недостаток средств для поддержания минимального уровня здоровья и работоспособности, а относительная бедность – невозможность следовать распространенным в конкретной стране стандартам жизни.

Открытие бедности в качестве социального явления связано со становлением капиталистических (индустриально-рыночных) отношений. В распределительных обществах, как при феодализме, так и при государственном социализме, бедность не существовала как социальная проблема и была, с одной стороны, статистической, представляющей лишь количественные различия между слоями по доходу или другим значимым стандартам жизни, а с другой — морально признаваемой формой существования людей. Формирование капитализма в ХIХ в. обозначило бедность в качестве неизбежного, но социально неприемлемого феномена. «Неизбежность» была задана сугубо экономической логикой системы: только постоянный рост потребностей и отсутствие гарантий прожиточного минимума способны были поддержать экономический рост и безусловный (свободный) рынок, а значит, бедность становилась необходимым условием богатства.

Качественное изменение в восприятии бедных происходит с сер. ХХ в., когда все попытки преодолеть бедность экономическими и политическими методами оказались тщетными. Пришлось признать, что свободный рынок, технологические инновации и экономический рост не являются единственными источниками социальных изменений и материального благополучия. Что устранение государства от управления рынком и тотальным процессом овеществления рабочей силы деструктивно для социального порядка. Что существование бедности, её масштабы и глубина зависят от мобилизации усилий и коалиции политических классов, от способности общества защищаться от рынка и способности государства участвовать в формировании механизмов распределения благ не только на основании имеющихся у индивидов рыночных возможностей, но и с учётом внетоварных отношений. С одной стороны, эти механизмы тесно опираются на производство и связаны с положением на рынке труда. А с другой — они стратифицированы и определяются принятыми в обществе представлениями о социальной справедливости, в соответствии с которыми отбираются достойные государственной поддержки граждане. Появление альтернативных трудовым источников средств для существования и возможность выживания без работы серьёзно начинают влиять на природу бедности уже с конца ХIХ в., но системным этот фактор становится с 1960-х гг. с утверждением гражданских принципов социальной защиты. Т. о., было установлено, что определенные институты развитого капиталистического общества управляют социальными изменениями и структурированием неравенства в ходе рыночного обмена. Среди них — социальное государство, коллективная система договоров, всеобщее образование и т.п. Именно действие данных институтов при таком понимании бедности обусловливает структуры неравенства в индустриально развитых обществах нач. ХХI в. Другим мощным фактором структурных изменений становятся практические действия населения в рамках сложившихся социальных институтов.

Эти изменения обусловили окончательное признание того, что бедность — это системное, многомерное явление, постоянно меняющаяся величина. Понятие «абсолютная бедность» (материальная) уступило место понятию — «относительная бедность» (символическая). Расширило представление о бедности также признание гражданских прав на социальный минимум. Это указывает на окончательное прерывание прежней традиции «естественного» представления о бедности как следствия нехватки ресурсов (у общества или индивида). В нач. ХХI в. быть бедным — значит быть лишённым власти гражданином, неспособным контролировать жизненную ситуацию в сравнении с более властными (привилегированными) социальными группами. Непривилегированная позиция конструируется и воссоздается в ходе взаимодействия рынка и общества, политик управления бедности и индивидуальных стратегий выживания.

В связи с этим важным механизмом воспроизводства бедности становится социальное исключение – порядок доступа к социальным благам, который выстраивается по нескольким основаниям и который постоянно воссоздается практическим действием людей. Данный (рас)порядок может считаться справедливым, быть одобренным и легитимным, а может восприниматься как несправедливость или нарушение гражданских прав. Как правило,  в ситуации низкой чувствительности к ограничениям, имеющимся в обществе, а также в ситуации слабого осознания прав действие социального исключения неочевидно. В частности, неочевидно влияние гендерной позиции (социального пола), которая в комбинации с экономическим классом (положением в системе производства) играет важную роль в воспроизводстве новой бедности сегодняшней России. Совместное проявление этих составляющих социального неравенства опосредовано действующими политиками распределения благ внутри и вне домохозяйства, т.е. в частной сфере и на уровне формирующейся социальной политики. В результате гендерная позиция вносит вклад в смягчение или, напротив, усиление противоречий и исключения. Рассмотрим далее, каким образом данная позиция участвует в процессе гендерного исключения.

Бедные люди и гендерное исключение

Гендерное исключение – это распорядок распределения социальных благ исходя из представлений о том, что должны делать в обществе мужчины и женщины, правил их взаимодействия, а также смыслов женственности / мужественности и приписываемой им значимости. Следует добавить, что данный распорядок складывается исходя из существующих условий жизнедеятельности в конкретном месте и в определенное время. И следует также подчеркнуть, что жесткое закрепление ролей и стереотипы, связанные с распределением обязанностей, усугубляют ситуацию бедности и усиливают социальное исключение, несмотря на меняющиеся условия жизни.

Рассмотрим ситуацию безработицы, которая стала реальностью повседневной жизни россиян лишь последние двадцать лет. И если в начале рыночных реформ 1990-х гг. она в большей степени касалась рабочих промышленных предприятий, то сегодня, в период глобального финансового кризиса, она затрагивает разные социальные слои, в частности те, которые принято называть «средними». Мужчина и женщина  ведут себя в  ситуации потери работы по-разному. Исследования социологов показывают, что женщины в случае потери работы или низкой зарплаты меньше подвержены отчаянью и впадению во фрустрацию по ряду причин. Во-первых, в постиндустриальном обществе, куда стремительно движется и Россия, сокращается число рабочих мест, традиционно закрепленных за мужчинами, рабочими промышленных предприятий. Во-вторых, в силу сложившегося распределения обязанностей мужчина по-прежнему признается основным кормильцем, и на нем, а не на женщине, лежит ответственность за обеспечение семьи. Данная норма, поддерживаемая как обществом, так и самими женщинами, обязывает мужчину ей соответствовать. К женщинам в этом отношении предъявляется меньше требований, и они более гибки в выборе своей жизненной карьеры. В-третьих, домашняя сфера подконтрольна женщинам, и включение туда мужчин определяется рядом условий и опять же требований соответствовать роли мужа и отца кормильца. «Ненадежный» кормилец вытесняется из семьи и из дома, где для него очень мало оснований находиться в другом качестве. И если даже он начинает больше заниматься домашней работой или же воспитанием детей, это не учитывается и считается временной мерой. Один наш респондент, потерявший работу, занялся домашним хозяйством и спустя непродолжительное время заключил, что сидеть дома домохозяйкой – лучше застрелиться. Его попытки найти себя в домашней работе сопровождались конфликтами и внутренними (через преодоление себя), и внешними (через преодоление сопротивления домочадцев). Мужчина растворяется в социуме и в «должном», а у женщин в аналогичной ситуации остается дом, дети и женский мир со своими правилами. В целом они больше ориентированы на внутренний мир и отношения и чувствуют, что живут полной жизнью даже при полном отсутсвии социальной ангажированности. Например, женщинам органично питаться воспоминаниями, которые дают им  иллюзию полной насыщенной  жизни. Мужчины более ориентированы на движение вперед и т.д. Жесткие границы и отсутствие правил по их преодолению путем переговоров, сочувствия, сопереживания, творчества, наконец, мешают обеим сторонам найти баланс между домом и работой, усугубляя личный опыт неблагополучия. Таким образом, без публичного обсуждения существующих структур неравенства закрепляется превосходство сложившегося (традиционного) разделения труда между полами вопреки развитию в некоторых случаях моделей взаимообмена и сопротивления на практике навязанным «сверху» образцам поведения.

Результаты международных исследований также показывают, что гендерная идентичность наряду с другими образует ограничения и возможности для доступа к материальным и дискурсивным ресурсам. Рассмотрим, как проявляется действие данного фактора среди категорий с разной степенью нуждаемости и включения в систему социальной поддержки в России.

В таблице 1 приведены данные о поле основного кормильца и всех членов домохозяйства, а также выделены «женские» (одинокие женщины и одинокие матери) и «мужские» (одинокие мужчины и одинокие отцы) семьи. Если среди всех опрошенных доли мужчин и женщин примерно одинаковы, то в семьях официальных бедных и крайне бедных наблюдается перевес женщин: их почти в два раза больше среди основных кормильцев, и существенно больше среди всех членов домохозяйств.

Таблица 1

Гендерные характеристики семей с разной степенью нуждаемости, %

 

Категории

Крайне бедные

Официальные бедные

Все население

Пол основного кормильца

Муж.

35,9

36,5

54,1

Жен.

64,1

63,5

45,9

Пол всех членов домохозяйства

Муж.

43,3

39,3

45,8

Жен.

56,7

60,7

54,2

Исключительно женские домохозяйства, в т.ч.

43,8

48,2

25,6

Одинокие женщины

17,2

19,6

9,8

Одинокие матери

26,6

28,6

15,8

Исключительно мужские домохозяйства

8,6

4,9

6,4

Другие

47,7

46,9

68,1

Всего*

(128)

(370)

(1033)

Данные подтверждают наличие ограничений (структур неравенства), которые делают женскую позицию в обществе уязвимой и более подверженной материальным лишениям. 

Вместе с тем следует обратить внимание на более высокую долю женских домохозяйств среди официальных бедных в сравнении с крайне бедными. Данное различие объясняется как «гендерными» предпочтениями в социальной политике, ориентированной на помощь матерям-одиночкам, так и более легким, по сравнению с мужчинами, согласием женщин на признание своей экономической несостоятельности и обращение за помощью. Однако, при явном преобладании женщин среди бедных разных категорий, следует отметить более высокий процент «мужских» домохозяйств среди крайне бедных.

Лишь на первый взгляд формирующаяся система социального обеспечения гендерно-нейтральна. Статистика регистрации нуждающихся демонстрирует гендерный образ «достойного бедного»: женщины составляют 90% обратившихся за помощью, около половины зарегистрированных бедных семей – семьи одиноких матерей (в сравнении с 2% семей одиноких отцов). Статистика отражает проявления экономического поведения, формируемого особыми институциональными рамками. Как правило, за регистрацию семьи в социальной службе отвечают те члены, которые имеют преимущества в получении искомого статуса (государственного ресурса) и которые отвечают за дополнительные источники пополнения семейного бюджета, связанные с экономией, подсобным хозяйством, родственным обменом или социальным пособием. Все эти виды деятельности традиционно закреплены за женщиной.

Данная традиция была задана еще в советское время, хотя и имела свою специфику. Не все одинокие женщины, а лишь имеющие детей признавались объектами государственной опеки. Право выхода в отпуск по уходу за ребенком с предоставлением оплачиваемого отпуска и сохранением стажа предоставлялось лишь женщинам. В настоящее время предпринимаются попытки выравнивания в правах на государственную поддержку мужчин и женщин: мужчины могут выходить в отпуск по уходу за ребенком. Но система воспроизводится уже реакцией населения, кстати, довольно типичной для большинства государств: мужчины не торопятся воспользоваться своими правами на отпуск по уходу за детьми, и женщины преобладают в числе получателей государственной поддержкой.

Таким образом, влияние экономического класса и гендерной позиции в значительной мере корректируются гражданским статусом и принятыми для индустриального общества принципами социальной поддержки, а также их общественным признанием и использованием.  Низкая квалификация и нестабильная занятость определяют крайнюю бедность не только из-за низких доходов, но и в силу выпадения из поля государственной политики, нечувствительной к постиндустриальным изменениям: деиндустриализации, развитию сферы услуг и самозанятости (менее оплачиваемых и нестабильных сегментов занятости). Гендерная идентичность в рыночных условиях также определяет доступ к благам не напрямую, а используется государством в качестве мощного рычага перераспределения благ в пользу «достойных помощи» граждан. Исключенными из поля социальной политики оказываются отнюдь не одинокие матери, а одинокие мужчины, не состоявшиеся в роли кормильцев. При этом совсем не учитывался и по-прежнему остается за рамками вопрос о других реализациях мужчин, например, в качестве отцов (отсюда слабое внимание к выплате алиментов, к роли пап в воспитании детей и т.п.). А размер пособия, предоставляемого одинокой матери, остается достаточно низким. В результате адресная социальная политика, развиваемая сегодня в России, поддерживает традиционную сегрегацию и феминизацию бедности, а не выравнивает рыночные возможности людей с разными гендерными позициями.

В последнее время российскими учеными и политиками достаточно активно обсуждается проблема «феминизации бедности» - преобладания женщин среди россиян с доходами ниже прожиточного минимума. Об этом свидетельствуют доклады Всемирного Банка (Прокофьева и др.), об этом предостерегают общественные организации (Божкова и др.). При этом женская бедность не представляется сугубо национальной особенностью, а считается международной проблемой. Данное обстоятельство, а также реальная угроза формирования в нашей стране застойной бедности требуют включения в фокус научного и общественного внимания гендерной перспективы.

Национальные проявления глобального явления

Обращение к глобальным истокам «феминизации бедности» - не праздный интерес, а попытка разобраться в их влиянии на аналогичные процессы в России. Собственно термин «феминизация бедности» описывает ситуацию преобладания женщин среди бедных, а также увеличения риска оказаться в бедности скорее для женщин, нежели для мужчин.

Чтобы протестировать масштабы распространения бедности среди женщин разных стран, в том числе в России, не обойтись без международной статистики. Однако национальные методики расчета уровня бедности различны: часть из них основывается на доходах, часть - на расходах, различны и критерии проведения «черты», отделяющей бедных от небедных. Также не всегда приводятся цифры о соотношении женщин и мужчин, испытывающих материальные лишения. По этой причине мы не претендуем на скрупулезный сравнительный анализ, проведение которого на сегодняшний день также сильно осложнено разными форматами сбора и представления данных. Обозначим лишь основные тенденции, намеренно сосредоточившись на сравнении российской ситуации с той, что имеет место в США и Швеции на протяжении последних двух десятилетий. С одной стороны, Америка - локомотив «глобализации» и пример для подражания в реализации либерального рыночного проекта, а также гендерно-нейтральной политики (гендерно-нейтральная политика направлена против гендерного неравенства и предполагает защиту равных прав для женщин и мужчин, что тесно связано с отказом от специальной поддержки исходя из каких-либо различий на основе пола). С другой – Швеция, в качестве образца по конструированию государства всеобщего благосостояния, в котором установка на гендерное равенство является неотъемлемой частью. (Политика «гендерного равенства» исходит из признания половых различий. Формально она гендерно-нейтральна и ориентирована на создание равных возможностей для мужчин и женщин. Однако это предполагает специальную защиту женщин, направленную на регулирование общественной жизни таким образом, чтобы «компенсировать женщинам выполнение их биологической и исторической роли – заботы о детях»). В первом случае - минимизация социальных гарантий и либеральная вера в саморегулирующийся рынок. Во втором – сильная государственная поддержка и социал-демократические ориентиры в регулировании общественной жизни.

Советскую Россию конца 1980-х сравнивали со Швецией, отмечая наличие таких общих черт в их социально-экономической жизни, «как высокий уровень занятости женщин в общественном производстве, отсутствие безработицы, бесплатное медицинское обслуживание, государственное социальное обеспечение пенсионеров по возрасту и инвалидов» (Густафсон и Ниворожкина). Теперь, когда переход на капиталистические рельсы состоялся и происходит последовательное сворачивание широкой системы социальных гарантий (от занятости до льгот), такое сравнение, возможно, покажется неуместным. И все же мы к нему обращаемся, чтобы соотнестись с различными перспективами нашего и мирового развития.

Утверждение о том, что сегодня женщины преобладают среди бедных большинства стран, на первый взгляд, находит отражение в уровне бедности мужчин и женщин отобранных для сравнения стран. В 2001 году уровень бедности среди женщин США на 34% выше уровня бедности среди мужчин, среди шведок – на 10%, а среди россиянок – на 16%. Женская бедность во всех странах выше. Однако существуют значительные различия, очевидно связанные с моделями общественного устройства. Сильная социальная и гендерно окрашенная политика существенно снижает риск оказаться в бедности, тогда как нейтралитет и свободный рынок его повышают.

Особых комментариев требует ситуация в России. В нашей стране женская бедность выше мужской, но расхождение не является таким разительным, как в США. Более того, уровень феминизации бедности снижается среди всего населения (и, соответственно, повышается среди трудоспособного), а также среди крайне бедных (с доходами ниже 40% медианного дохода всех домохозяйств). По сравнению с остальными бедными, где женщин было на 16% больше мужчин, в крайней нужде эта разница сокращается до 11%. Следует отметить, что данная тенденция подтверждается и результатами этнографических исследований: чем глубже бедность, тем меньше гендерное различие и выше доля мужчин. На наш взгляд, это обстоятельство напрямую связано с особенностью российской бедности – распространением ее на работающих, а также с гендерным механизмом вытеснения на периферию материального обеспечения, на котором мы остановимся позже. 

Вышеприведенные примеры отнюдь не направлены на занижение масштабов глобальной угрозы. Несомненно, она существует, но вопрос остается открытым - в связи с чем и от чего, а также - как с ней бороться?

Феминизация бедности могла бы быть много больше, если бы не преимущества, накопленные женщинами с советских времен – более высокий уровень образования, занятость, относительная экономическая независимость. Несомненно, сдерживает феминизацию и то, что увеличилась общая бедность, а также появился новый ее слой из числа работающих и полных семей.

Итак, процесс феминизации бедности свойствен большинству стран мира, однако динамика его не столь однозначная и необратимая, как представляется. Сильная социальная и гендерная политика препятствует процессу феминизации бедности как внутри либеральной экономики, так и социал-демократической. В России необходимы серьезные (систематические) исследования, чтобы проследить влияние гендерной позиции на материальное благополучие. Феминизация бедности здесь существует, но имеет специфические проявления.

Глобальные причины локального явления

Женская бедность не является приобретением последнего времени. Этот феномен известен со времен становления национальных рынков труда и раннего капитализма. Классический проект современности утверждался в минимизации государственного вмешательства и моральных принципов в рыночном обмене труда и капитала. Однако вмешательство постоянно имело место и было важным фактором создания условий ‛свободного“ обмена. Это вмешательство основывалось на трудовой этике и патриархатности. Трудовая этика подразумевала необходимость труда для обеспечения средств существования; продажа рабочей силы дееспособными гражданами становилась основным условием безбедного существования, а предоставление помощи было возможно только недееспособным. В свою очередь патриархатность подразумевала мужскую ответственность за содержание семьи и ограничение женской активности ведением домашнего хозяйства. Одинокие женщины без мужчин относились к числу недееспособных и поддерживались государством. Поскольку одинокое материнство осуждалось, то в данном случае имелись в виду вдовы с детьми и без, а также незамужние одинокие женщины. В результате материальное положение женщин зависело от способности мужчин обеспечивать семью, а в случае их отсутствия – от щедрости государственной опеки.

В настоящее время, несмотря на постепенное расширение системы социальной поддержки, бедность по-прежнему связана с позицией на рынке труда и во многом зависит от статуса занятости, размера заработной платы, соотношения иждивенцев и работающих в семье. Однако изменилась «патриархатная нагрузка». По сравнению с девятнадцатым веком, женщины активно осваивают сферу оплачиваемой занятости. Занятость женщин растет, но их экономическая независимость условна, поскольку снижается общий уровень оплаты труда и конструируется модель двойного обеспечения в семье, или «семейной заработной платы». Она действует в большинстве стран мира и основана на семейной организации, где муж / отец является основным кормильцем, а жена / мать – дополнительным, к тому же ответственной за большую часть неоплачиваемого труда в домашнем хозяйстве. Отсутствие работы у одного из партнеров сразу сказывается на материальном благополучии семьи. Патриархатная модель профессиональной деятельности и ведения домашнего хозяйства, проявляющаяся в макро- и микроправилах организации доступа к материальным ресурсам, формирует больший экономический риск, риск оказаться в бедности, для семей с безработным мужем, для одиноких женщин и особенно для одиноких матерей. Таким образом, общая причина феминизации бедности – это систематическое преимущество мужчин над женщинами, предоставляемое патриархатным генедерным порядком во всех институтах (на рынке труда, в социальной политике, в семье).

Рассуждения о «феминизации бедности» в России с достаточной долей условности можно разделить на два направления. С одной стороны, они связаны с экономическим анализом бедности и гендерного неравенства, а с другой – с изучением механизмов (вос)производства социального и гендерного порядков.

В докладе, подготовленном консультантом Всемирного банка Л.М. Прокофьевой, при участии Л.С. Ржанициной, Л.Н. Овчаровой и др., сквозь экономические линзы рассматриваются «причины обеднения отдельных категорий российских граждан» и распространения женской бедности. Доказательством феминизации бедности стали показатели изменения структуры семей. Преобладание неполных семей среди бедных домохозяйств, выделенных по доходному, депривационному или субъективному критерию оценки нуждаемости, было достаточным и вполне убедительным основанием для заключения о существовании феминизации бедности. Ее причины авторы связывают с недостатком системы социальной поддержки материнских семей и одиноких пожилых женщин, а также с низкой заработной платой в целом. Исходя из этого предлагается правительству сосредоточить усилия в двух направлениях: на снижении уровня бедности всех работающих путем повышения официальной заработной платы и легализации неформальных доходов, а также на адресной поддержке бедных категорий (материнских семей, одиноких пенсионеров). Предлагаемые меры в случае их реализации несомненно улучшат ситуацию с общей бедностью, однако вряд ли остановят рост неполных семей, поскольку не учтены институциональные механизмы их формирования. Хотя справедливости ради следует отметить, что авторы отмечают необходимость отдельно исследовать такой широкий спектр возможных причин, как внутрисемейное распределение материальных ресурсов, форм адаптации женщин, специфика бюджета времени женщин.

Еще одно объяснение частично представлено в макроэкономическом анализе женской бедности, подготовленным другим консультантом Всемирного Банка. Через выделение факторов феминизации бедности на стадии создания валового внутреннего продукта и его распределения он обнаружил большие масштабы проблемы по сравнению с теми, что представляет официальная статистика. Основной причиной тому автор называет «отклонение вниз от уровня прожиточного минимума трудоспособного минимальной оплаты труда, а на стадии распределения доходов – отклонение вниз от уровня прожиточного минимума пенсионера минимальной пенсии. Эти общеэкономические факторы обуславливают 48-52% общего дефицита ресурсов бедных слоев населения. Остальная часть дефицита ресурсов бедных домохозяйств связана с наличием в семьях детей» (Суворов). В связи с этим предлагается сосредоточить усилия на повышении размеров заработной платы и пенсий, подняв их минимальный уровень до прожиточного минимума, а также увеличить размер детских пособий.  Такое гендерно-нейтральное решение вполне согласуется с одним из основных выводов автора о том, что на стадии образования доходов (создания ВВП) влияние прямой дискриминации по половому признаку на феминизацию бедности в целом не очень значительно. В последнем утверждении имелось в виду отсутствие сильных расхождений в оплате труда женщин и мужчин, занимающих сходные должностные и квалификационные позиции. Действительно, в этом сложно усмотреть признаки прямой дискриминации женщин в нашей стране с 70-летними традициями советской эгалитарной политики, в том числе в отношении полов. Однако остаются невидимыми механизмы, по которым женщинам либо присваивают более низкие квалификационные разряды, либо которые не позволяют делать карьеру. 

Специфику действия таких механизмов раскрывают результаты социологических и гендерных исследований в России. Они свидетельствуют, что устойчивые практики решения жизненных проблем на уровне домохозяйства и принятые в российском обществе правила (нормы) распределения обязанностей между мужчинами и женщинами существенно влияют на риск оказаться в числе социально-исключенных. В них по-прежнему бытуют (распространены) традиционные представления о разумном разделении труда между мужчиной и женщиной, согласно которым первые обязаны обеспечивать семью, а вторые – обслуживать  в обмен на достойное содержание. С одной стороны, в такой реакции проявляется критика советской традиции отношения к гендерному равенству как исключительно тождеству мужчин и женщин, якобы безболезненной и легкой подмене женщинами мужчин: в поле и за станком, в обеспечении семьи и в воспитании детей. Критическое отношение к последствиям реализации советской псевдоэгалитарной политики безоговорочного равенства мужчин и женщин проявляется в неприятии идеи гендерного равенства в целом. С другой стороны, такое упрощение, используемое в советское время государственной политикой ускоренной индустриализации, сегодня (в рыночных условиях) используется людьми в повседневных практиках для утверждения защитного и не проговоренного опыта решения жизненных трудностей. Образ «сильной» женщины, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» уже не вызывает доверия. Среди бедных критическое отношение к последствиям его реализации оборачивается вытеснением из семьи мужчин, не состоявшихся как кормильцев. А среди более состоятельных слоев – манипулированием возможностями, предоставляемыми постсоветской средой, в которой образованная, сознающая личные интересы женщина  может быть успешной как в профессиональной, так и в частной сфере. Ей, при желании и осознании того, как работает механизм исключения, удается не только казаться, но и быть автономной и сильной, эффективно использовать рыночные правила игры и существующие правовые возможности компенсации неудач (беременности, развода, лишения материнских прав, безработицы, семейного насилия и т.д.). Однако в обоих случаях такая реакция – это результат низкой значимости в обществе тех ролей, которые связаны с заботой и эмоциональной работой и которые, несмотря на попытки молодых людей договариваться с партнерами и таким образом достигать баланса между личной и профессиональной реализацией, между «домом» и работой», между «самореализацией» и «служением», остаются незаметными и по-прежнему маркируются как «мужские» и «женские», как более и как менее значимые.

Итак, за феминизацией бедности в разных странах действительно скрываются универсальные причины, но за их реализацию в каждом случае отвечают определенные институциональные механизмы гендерного исключения как в домохозяйстве, так и на рынке труда. Обоснованное знание направлений их действия, последствия для мужчин и женщин из бедных семей, как показывает опыт других стран, поможет повысить эффективность предлагаемых общих и гендерно-нейтральных мер по борьбе с бедностью.

Автор – кандидат социологических наук, доцент кафедры сравнительной социологии Санкт-Петербургского государственного университета, руководитель исследовательских программ Центра изучения Германии и Европы. Текст подготовлен при помощи Фонда Генриха Белля.

Список источников и литературы

Ярошенко С. 2001. Гендерные различия стратегий занятости работающих бедных // Рубеж. №16-17. С. 25-49; Ярошенко С. 2005. Бедность в постсоциалистической России. Сыктывкар: Коми научный центр УрО Российской АН; Ярошенко С. 2006. Локальные контексты глобальной проблемы феминизации бедности // Глобализация и гендерные отношения: вызовы для постсоветских стран"/ Под ред. Л.Н. Попковой. Фонд Г. Белля: издательство "Самарский университет»; Ярошенко С. 2009. Новая бедность в России после социализма // Laboratorium. Журнал социальных исследований.

Прокофьева Л.М. и др. 2000. Феминизация бедности в России. Макроэкономический анализ феминизации бедности в России // Сборник докладов, подготовленных для Всемирного Банка. Москва, Всемирный Банк: Изд-во «Весь мир». http://www.worldbank.org.ru/ECA/Russia.nsf

Божкова Е., Бережная Т., Бровкина Т. 1999. Доклады о положении женщин в России // Вестник Информационного центра независимого женского форума. №.16.

Бем С. (1999) Трансформация дебатов о половом неравенстве // Феминизм и гендерные исследования. Хрестоматия. Под общей редакцией В.И. Успенской. Тверь: Тверской центр женских историй и гендерных исследований, С. 69.

Густафсон Б., Ниворожкина Л.И. 1994. Сравнительный анализ в России и Швеции // Бедность: взгляд ученых на проблему / Под ред. Можиной М.А. Москва: Институт народонаселения, С.70-99.

Суворов А.В. 2000. Макроэкономический анализ феминизации бедности в России. М.: Всемирный банк.